Военная тревога 1927 года: замалчиваемая страница истории

1 июня 1927 года Центральный комитет Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) обнародовал обращение "Ко всем организациям ВКП(б). Ко всем рабочим и крестьянам". В нём шла речь об угрозе начала возникновения войны с ведущими капиталистическими странами, и прежде всего – с Великобританией

Публикацию этого документа можно считать кульминационным моментом Военной тревоги 1927 года, а также отправной точкой трёх важнейших процессов в СССР следующего десятилетия – индустриализации, коллективизации и политических репрессий.

Сама Военная тревога 1927 года оставила колоссальный след в отечественной художественной культуре. В то же время историческая наука и у нас, и за рубежом, уделяет этому, фактически – ключевому, событию советского периода, незаслуженно мало внимания. Иногда авторы работ и вовсе объявляют её малозначительной, а то и попросту надуманной.

"Мягкая сила" большевиков

Обострение советско-британских отношений началось с того, что армия Китайской Республики в январе 1927 года заняла территории ряда английских концессий, созданных по итогам унизительного для китайцев поражения в Опиумных войнах.

Планированием этой операции занимались военные советники из СССР, в том числе – будущий маршал Василий Блюхер. Спустя несколько недель, в конце февраля того же года Лондон был вынужден уступить китайской стороне ранее занимаемые им территории в Цзюцзяне и Ханькоу.

Советская помощь Китаю, включавшая поддержку местных коммунистов, ставила целью не только экспорта революции, но и куда более приземлённые цели. Главной из них было недопущение превращения Поднебесной в плацдарм агрессии против СССР на Дальнем Востоке: возможное перерезание Транссибирской магистрали – единственного транспортного коридора, проходившего в непосредственной близости от границы, приводило к отсечению Владивостока и Хабаровска от основной территории страны и утрате выхода к Тихому океану.

Уже через три дня 23 февраля британский министр иностранных дел Джозеф Чемберлен направил в адрес СССР ноту, в которой требовалось прекратить поддержку коммунистов в Китае и свернуть антибританскую пропаганду. 26 февраля в ответной ноте прозвучал отказ.

Британцы сумели сыграть на разногласиях между Гоминьданом и Компартией Китая, резко усилившихся в марте 1927 года после взятия Шанхая. Подстрекаемые Лондоном гоминьдановцы 6 апреля устроили погром в полпредстве СССР в Пекине и похитили большое количество важных документов, позднее опубликованных.

Узнав о масштабах получаемой коммунистами помощи из Москвы Чан Кайши велел выслать советских военных советников и развернуть репрессии против своих недавних союзников.

В западной прессе появились многочисленные публикации о советско-германском военном сотрудничестве. Их авторы обвиняли Кремль в склонении Берлина к нарушению положений Версальского договора.

2 мая 1927 года британская полиция устроила налёт на офис занимавшегося торговлей с СССР акционерного общества "АРКОС". Его сотрудников взяли под стражу, из их показаний и захваченных документов стало известно о финансировании английских и других европейских коммунистов по линии Коминтерна. 17 мая последовал официальный протест со стороны СССР, в ответ на это 27 мая Лондон объявил о полном разрыве торговых и дипломатических отношений с Москвой.

Наш ответ Чемберлену

На рубеже весны и лета 1927 года военный сценарий многим казался неотвратимым. Япония в те дни демонстративно отвергла инициативы СССР, направленные на построение добрососедских отношений. Активизировались жаждавшие реванша представители белой эмиграции, на многих направлениях резко возросло количество нарушений советской границы.

В июне имело место несколько знаковых провокаций с человеческими жертвами, включая убийство советский полпреда в Польше Петра Войкова, ставивших целью принудить СССР к военному конфликту с Польшей. Не зря в обращении "Ко всем организациям ВКП(б). Ко всем рабочим и крестьянам" говорилось:

"Мы не знаем и не можем знать, когда враг открыто нападёт на СССР со штыком. Но не подлежит никакому сомнению, что английский империализм всё усерднее готовит приближение этих сроков".

Анализ ситуации показал, что ни Красная Армия, ни советское государство к войне не готовы. В случае её начала СССР на западном направлении за счёт мобилизации мог выставить 1,2 миллиона штыков, что в два раза меньше развёрнутой численности войск граничивших с ним Финляндии, Эстонии, Латвии, Польши и Румынии.

По самолётам СССР проигрывал совокупной мощности вышеназванных стран в 1,6 раза, по бронетехнике – в три раза, хотя имел очень небольшой перевес в артиллерии. Советская промышленность могла поставить в армию менее трети необходимого числа артиллерийских выстрелов и менее десятой части требуемого объёма боеприпасов для стрелкового оружия.

В опасной близости от границы находились такие важнейшие центры как Ленинград (менее 30 километров по финляндскому и 150 – по эстонскому направлениям), Минск (35 километров по виленскому направлению и 60 – по брестскому), Киев (около 200 километров) и Одесса (60 километров).

При таком раскладе по оценкам ряда специалистов того времени для СССР фатальные последствия мог иметь даже конфликт с любыми вместе взятыми двумя из пяти лимитрофов, и это без учёта западной военной помощи, которая в таком случае была бы им непременно оказана.

Столь же неприглядной оказывалась и ситуация внутри страны. В городах началась массовая скупка продовольствия, многие начали переводить денежные сбережения в золото, крестьяне неохотно продавали выращенное в хозяйствах. Усилились пораженческие настроения, особенно среди тех, кто был недоволен внутренней политикой советского государства и решением социально-экономических вопросов.

Выводы были сделаны достаточно оперативно: чтобы СССР мог выстоять в случае агрессии нужны мощная промышленная база и аграрная сфера, базирующаяся на крупных сельхозпредприятиях, а также достаточно монолитное общество.

Начнём с второго. Опыт "тракторной революции" в странах Запада показал, что мелкое крестьянское хозяйство обречено: в США и Европе активная механизация аграрного комплекса привела к дефармингу – массовому разорению крестьян и скупке их земель латифундистами и монополиями.

Небольшое отступление: и "тракторной революции", и дефармингу, историография и у нас, и у них, тоже уделяет значительно меньше внимания, чем они того требуют. А Первая Мировая и Гражданская войны наглядно свидетельствовали что крестьянин-единоличник больше других страдает от мобилизационных мероприятий, и, следовательно, всячески противится им. Помимо этого приобретение техники и выращивание зерна в большей мере выгодно для крупных землевладельцев, чем для обладателей маленьких наделов.

Широкая механизация сельского хозяйства приводит к высвобождению множества рабочих рук, которые можно задействовать в промышленности: этим кадровый вопрос для индустриализации уже по большей части решён.

Куда сложнее дело обстояло с ресурсами для приобретения высокотехнологичного оборудования за рубежом: из пользовавшегося спросом на международном рынке предложить СССР мог очень немногое – прежде всего это хлеб и драгоценные металлы. Кстати, именно тогда приняли решение об использовании труда арестантов на золотодобыче: желающих идти в старательские артели из-за крайне тяжёлых условий труда при слабой механизации было мало.

Лирики против физиков

Общественный резонанс, вызванный Военной тревогой 1927 года, нашёл широкое отражение в художественной культуре.

Самое известное произведение – это знаменитая сказка Аркадия Гайдара о Мальчише-Кибальчише, очень образно показавшая сложившуюся в те дни ситуацию. Во многом под её впечатлением Михаил Булгаков в 1928 году создал антиутопию "Роковые яйца": описанное в книге нашествие гадов на Москву вполне может служить аллегорией как самой западной агрессии, так и тогдашней нашей возможности к её отражению.

Напоминанием о ней служит и рождённый фантазией героя книг Ильфа и Петрова замысел монументального полотна "Большевики пишут письмо Чемберлену". У Маяковского героиня пьесы "Клоп", действие которой разворачивается в 1929 году, говорит:

"Я купила этот окорок три года назад на случай войны или с Грецией, или с Польшей. Но войны ещё нет, а ветчина уже портится".

Также Маяковскому мы обязаны возрождением в нашей речи бытовавшего ещё со времён Крымской войны расхожего выражения "англичанка гадит".

А вот отношение к теме профессиональных историков, доходящее в ряде случаев до отрицания самой проблемы, в ряде случаев заслуживает откровенного сожаления. Например, в 1990 году ныне покойный доктор исторических наук Леонид Нежинский, заведовавший тогда отделом истории внешней политики Института истории СССР, в статье "Была ли военная угроза СССР в конце 20-х – начале 30-х годов?" писал следующее:

"В советской научной и учебной литературе длительное время был широко распространён тезис о том, что одной из причин, побуждавших руководство СССР в конце 20-х – начале 30-х гг. к ускоренной индустриализации страны и коллективизации деревни, милитаризации всей экономики являлась якобы постоянно возрастающая прямая военная угроза Советскому Союзу со стороны капиталистического окружения.

Но существовала ли реально такая угроза? И какие страны были её непосредственными носителями? И можно ли считать, что СССР пребывал тогда в сплошь враждебном, однозначно не желавшем иметь с ним какие-либо дела капиталистическом окружении? Мы не располагаем пока серьёзными научными трудами, которые давали бы возможность доказательно и всесторонне ответить на эти вопросы".

Такой подход понятен: куда проще рассматривать репрессии и гуманитарные катастрофы 1930-х годов как бесчеловечное преступление коммунистического режима, чем принять как должное факт огромной цены за ту модернизацию, которая позволила выстоять Советскому Союзу в годы Великой Отечественной войны.(с)

Последние годы СССР: самые катастрофические решения властей, ускорившие его распад

Советский Союз не рухнул в одночасье. Он разрушался поэтапно — решение за решением, указ за указом, реформа за реформой. Причём каждый шаг по отдельности выглядел логичным, вынужденным или даже прогрессивным.

А в совокупности они сложились в цепочку, которая привела к исчезновению с карты мира крупнейшего государства планеты. Задним числом легко быть мудрым, но всё же стоит разобраться: какие именно решения оказались роковыми.

Антиалкогольная кампания 1985 года: удар по бюджету

Начать придётся с того, с чего начал Горбачёв, — с борьбы с пьянством. Указ Президиума Верховного Совета СССР от 16 мая 1985 года «Об усилении борьбы с пьянством» по замыслу должен был оздоровить нацию. По факту — пробил в бюджете дыру, которую так и не удалось залатать.

Цифры известны. Доходы от продажи алкоголя составляли, по различным оценкам, от 25 до 30 процентов поступлений в бюджет от розничной торговли. За три года кампании казна недополучила, по подсчётам экономиста Егора Гайдара, порядка 67 миллиардов рублей — колоссальная для того времени сумма. Дефицит бюджета, который до 1985 года удавалось удерживать в относительных рамках, начал расти лавинообразно.

Одновременно в стране расцвело самогоноварение. Из магазинов исчез сахар — его скупали тоннами. Появились очереди, которые озлобляли население сильнее, чем само пьянство. Демограф Анатолий Вишневский впоследствии признавал, что кампания дала кратковременный позитивный эффект — снизилась смертность, выросла рождаемость. Но экономическая и социальная цена оказалась неподъёмной.

Закон о кооперации 1988 года: легализация хаоса

Закон «О кооперации в СССР» от 26 мая 1988 года часто называют прогрессивным. Впервые за десятилетия советским гражданам разрешили заниматься частным предпринимательством — пусть и под вывеской кооперативов. Проблема в том, как именно это было сделано.

Кооперативам позволили открывать счета в банках, вести внешнеторговую деятельность и — ключевое — обналичивать безналичные деньги. В советской экономике существовали два контура: наличный и безналичный. Предприятия рассчитывались между собой безналичными рублями, которые нельзя было просто так превратить в наличные. Кооперативы эту стену пробили. Через них хлынул поток денег, не обеспеченных товарами.

Результат — инфляция, дефицит всего, очереди за самым необходимым. При этом директора государственных предприятий быстро сообразили, что через «свои» кооперативы можно выводить продукцию и ресурсы, обогащаясь лично. Экономист Руслан Хасбулатов позже назовёт этот процесс «стихийной приватизацией». Она шла задолго до официальной — и прошла гораздо разрушительнее.

Отмена шестой статьи Конституции: демонтаж каркаса

В марте 1990 года Съезд народных депутатов СССР отменил шестую статью Конституции, закреплявшую руководящую роль КПСС. С точки зрения демократии — шаг безусловно правильный. С точки зрения государственного управления — катастрофический, потому что замены не было.

КПСС к тому времени — это не только идеология. Это управленческий скелет страны. Партийные комитеты координировали работу промышленности, сельского хозяйства, транспорта, социальной сферы.

Советские органы власти — Советы депутатов — были в значительной мере декорацией; реальные решения принимались в обкомах и горкомах. Когда партию выбили из системы управления, а работающей альтернативы не создали, управляемость страной резко упала.

Историк Рудольф Пихоя, работавший с архивами ЦК КПСС и Политбюро, подробно описал этот процесс: вертикаль власти рассыпалась быстрее, чем кто-либо ожидал. Республиканские элиты, лишившиеся партийной узды, немедленно начали играть в собственную игру.
Парад суверенитетов: центробежная реакция

12 июня 1990 года Съезд народных депутатов РСФСР принял Декларацию о государственном суверенитете. Россия — крупнейшая республика Союза — заявила, что её законы имеют приоритет над союзными. За ней последовали Украина, Белоруссия, Узбекистан и все остальные. К концу 1990 года суверенитет провозгласили все пятнадцать республик.

Решение РСФСР было ключевым. Без России Советский Союз не имел ни экономического, ни политического смысла. Борис Ельцин, ставший Председателем Верховного Совета РСФСР, использовал суверенитет как инструмент борьбы с Горбачёвым. Личное соперничество двух лидеров наложилось на системный кризис — и результат оказался разрушительным.

Экономист Валентин Павлов, последний министр финансов СССР, а затем премьер-министр, впоследствии писал, что «парад суверенитетов» уничтожил единое экономическое пространство ещё до формального распада Союза. Республики перестали выполнять обязательства перед союзным бюджетом, прекратили поставки по хозяйственным договорам, ввели таможенные барьеры.

Павловская реформа: последний гвоздь доверия

В январе 1991 года премьер-министр Павлов провёл денежную реформу: обмен 50- и 100-рублёвых купюр старого образца на новые. На обмен давалось три дня. Официальная цель — борьба с теневой экономикой и фальшивыми деньгами. Реальный результат — паника, очереди в сберкассах и окончательная утрата доверия населения к государству.

Формально изъяли из обращения около 14 миллиардов рублей. Но теневой капитал почти не пострадал — цеховики и криминал давно конвертировали крупные суммы в валюту, товары и недвижимость. Пострадали обычные люди — те, кто держал сбережения дома наличными. А таких в стране было миллионы.

Следом, в апреле 1991 года, Павлов провёл повышение розничных цен — в среднем на 60 процентов. Компенсации, обещанные населению, покрыли лишь малую часть потерь. Социологические опросы того времени фиксировали обвальное падение рейтинга союзной власти.

ГКЧП: агония вместо спасения

Августовский путч 1991 года — отдельная тема, но в контексте катастрофических решений он заслуживает упоминания. Решение членов ГКЧП — Янаева, Пуго, Язова, Крючкова и других — ввести чрезвычайное положение и отстранить Горбачёва было, при всей его незаконности, попыткой остановить распад. Попыткой бездарной.

За три дня заговорщики не сумели ни арестовать Ельцина, ни взять под контроль телевидение, ни обеспечить поддержку армии. Трясущиеся руки Янаева на пресс-конференции стали символом бессилия. После провала путча Горбачёв вернулся в Москву, но уже без реальной власти. Республики, ещё колебавшиеся, окончательно взяли курс на независимость. Украина провела референдум 1 декабря 1991 года — более 90 процентов проголосовали за выход из Союза.

Беловежские соглашения: юридическая точка

8 декабря 1991 года руководители России, Украины и Белоруссии — Ельцин, Кравчук и Шушкевич — подписали в Вискулях соглашение о прекращении существования СССР и создании СНГ.

Горбачёв назвал это государственным переворотом. Конституционность соглашений оспаривается до сих пор. Но факт остаётся фактом: к декабрю 1991 года сохранять было уже нечего.
Союзный бюджет не существовал.
Союзная армия теряла управление.
Союзные институты не функционировали. Беловежские соглашения не убили СССР — они констатировали смерть.