Портрет русского крестьянства: факты против домыслов

Как театр начинается с вешалки, так и русофобия соседского пошиба (скажем, в местах западнее Днепра или Нарвы) начинается с доморощенных мифов (а ведь мы с названными ребятами совсем недавно жили в одном государстве) о русской деревне.

У бывших сограждан по СССР уже стало традицией подпитывать собственный комплекс превосходства тем, чтобы систематически хаять русскую жизнь, в особенности мир русского крестьянства, его якобы леность и отсталость.

Что ж, будем честны, тому в немалой степени поспособствовал отечественный либерал, ведь именно либеральная печать была рупором интеллигенции в XIX и XX веках. (Ибо отрицать глубоко западническую преемственность советской литературы, литературоведения и публицистики бессмысленно.) Ведь в самом деле, откуда эстонцу и прочим прибалтам с галицийцами знать Россию? Они ведь её и в глаза не видывали.

А вот русский западник или советский гуманитарий (историк либо литературовед) мог и подсобить. Так, из романа И. А. Гончарова «Обломов» на долгие годы и по наши дни был извлечён диагноз некой «русской лени» под названием «обломовщина». А живописный мир русского купечества, изображённый в пьесах А. Н. Островского, с лёгкой руки западнической публицистики был превращён в беспросветное «тёмное царство».

Или взять, к примеру, знаменитый роман «Отцы и дети» И. С. Тургенева. Добрейшего и прекраснодушного помещика Николая Кирсанова то и дело обманывают хитрые и ленивые мужики, которых он на свою голову освободил, а его сын Аркадий (свежеиспечённый юный нигилист), глядя на «деревеньки с низкими избенками под темными, часто до половины разметанными крышами и покривившиеся молотильные сарайчики с плетенными из хвороста стенами и зевающими воротищами возле опустелых гумен», на «обтерханных мужичков на плохих клячонках», на «шершавых, словно обглоданных, коров», рассуждал так: «Нет, небогатый край этот, не поражает он ни довольством, ни трудолюбием; нельзя, нельзя ему так остаться, преобразования необходимы».

Вероятнее всего, Тургенев описывает родную Орловскую губернию. А ведь именно эти «не поражающие трудолюбием обтёрханные мужички» являлись основой собственного благополучия писателя. Ведь его мать, миллионерша из роскошного поместья Спасское-Лутовиново, щедро снабжала сына деньгами, что позволяло ему большую часть жизни безбедно проживать за границей.

Однако именно данный нарратив якобы «убогости» и «сирости» русского крестьянства по сей день лежит в основе отечественного образования.

В то же время есть в русской литературе и свидетельства совершенно иного характера. Они-то, помимо прочих исторических фактов, и позволяют пролить свет на истинное положение вещей. С этой целью традиционно предлагаем обратиться к текстам, что служат альтернативным источником информации о жизни и укладах русского крестьянства дореволюционного и даже дореформенного периода.

Замечательным документом подобного характера является роман «В лесах», написанный русским писателем П. И. Мельниковым-Печёрским в 1871–1874 годах. Документальная ценность этого произведения подтверждается хотя бы тем фактом, что Павел Иванович Мельников был великолепным этнографом и историком (родного Нижегородского края). Описанное в его книге является результатом многолетнего наблюдения (в качестве чиновника и учёного) за жизнью поволжского крестьянства, купечества и старообрядческих общин.

Вот как в начале романа описывается уклад жизни заволжских крестьян (проживающих на левом берегу Волги):

«Верховое Заволжье — край привольный. Там народ досужий, бойкий, смышленый и ловкий. Чего земля не дала, уменьем за дело взяться берет. И дома сумел он приняться за выгодный промысел. Вареги зачал вязать, поярок валять, шляпы да сапоги из него делать, шапки шить, топоры да гвозди ковать, весовые коромысла чуть не на всю Россию делать. А коромысла-то какие! Хоть в аптеку бери — сделаны верно.

Леса заволжанина кормят. Ложки, плошки, чашки, блюда заволжанин точит да красит; гребни, донца, веретена и другой щепной товар работает, ведра, ушаты, кадки, лопаты, коробья, весла, лейки, ковши — все, что из лесу можно добыть, рук его не минует.

Живет заволжанин хоть в труде, да в достатке. Сысстари за Волгой мужики в сапогах, бабы в котах. Лаптей видом не видано, хоть слыхом про них и слыхано.

Заволжанин без горячего спать не ложится, по воскресным дням хлебает мясное, изба у него пятистенная, печь с трубой; о черных избах да соломенных крышах он только слыхал, что есть такие где-то. А чистота какая в заволжских домах!.. Славят немцев за чистоту, русского корят за грязь и неряшество. Побывать бы за Волгой тем славильщикам, не то бы сказали. Кто знаком только с нашими степными да черноземными деревнями, в голову тому не придет, как чисто, опрятно живут заволжане».

Таким образом, заволжское крестьянство, а это одно из ключевых и самых древних ядер великорусской народности, проживало в достатке, а на хлеб насущный зарабатывало не земледелием, а многочисленными и разнообразными промыслами, то есть производствами и предпринимательской деятельностью. Что красноречиво говорит и о трудолюбии, и о находчивости и предприимчивости, и об умениях и навыках, да и вообще о развитости.

Отсюда и большое количество так называемых крестьян-тысячников, то есть богатых крестьян, у которых водились тысячные капиталы. «Немало за Волгой и тысячников. И даже очень немало. Они по Волге своими пароходами ходят, на своих паровых мельницах сотни тысяч четвертей хлеба перемалывают. Много за Волгой таких, что десятками тысяч капиталы считают». Обратим внимание, что речь идёт именно о крестьянах (!), а не о купцах. Даже у крестьян были мельницы, пароходы и цеха по массовому изготовлению различной деревянной посуды, утвари, а также по производству изделий из шерсти.

Вот как описывается жилище такого крестьянина-тысячника, Патапа Максимыча Чапурина, в романе Мельникова-Печёрского:
«Большой, недавно построенный дом Чапурина стоял середь небольшой деревушки. Дом в два жилья, с летней светлицей на вышке, с четырьмя боковушками, двумя светлицами по сторонам, с моленной в особой горнице. Ставлен на каменном фундаменте, окна створчатые, стекла чистые, белые, в каждом окне занавеска миткалевая с красной бумажной бахромкой. На улицу шесть окон выходило. Бревна лицевой стены охрой на олифе крашены, крыша красным червляком.

На свесах ее и над окнами узорчатая прорезь выделана, на воротах две маленькие расшивы и один пароход ради красы поставлены. В доме прибрано все на купецкую руку. Пол крашеный, — олифа своя, не занимать стать; печи-голландки, кафельные, с горячими лежанками; по стенам, в рамках красного дерева два зеркала да с полдюжины картин за стеклом повешено. Стулья и огромный диван красного дерева крыты малиновым трипом, три клетки с канарейками у окон, а в углу заботливо укрыты платками клетки: там курские певуны — соловьи».

Ещё раз подчеркнём, что речь идёт о деревенском доме в небольшой деревеньке в глуши Заволжских лесов. И это крестьянское жилище, хоть и богатого человека.

А чем же промышлял такой крестьянин-тысячник? У хозяина этого дома было восемь токарен с приводом от водяных колёс, красильня для покраски посуды на пять печей, две мельницы и свои корабли по Волге ходили. Для более чем сорока работников Чапурин был работодателем. Но при этом официально являлся крестьянином.

А вот чем занимался другой тысячник, Иван Григорьич Заплатин из соседней деревни: «У Заплатина при доме было свое заведение: в семи катальных банях десятка полтора наемных батраков зиму и лето стояло за работой, катая из поярка шляпы и валеную обувь. В окрестных деревнях на него же мягкий товар валяли». Занимался Заплатин также производством пальто, имел свою лавку, мельницу и пароход стоимостью в семьдесят тысяч серебра. И да, мы всё ещё ведём речь не о купечестве, а о русском крестьянстве!

Любопытной и, пожалуй, одной из важнейших иллюстраций жизни простых людей описываемого периода является их кухня. С одной стороны, это наиболее жизненный и наглядный показатель благополучия населения, с другой — все мы хорошо знакомы с кулинарным шовинизмом наших западных соседей с их непременным салом и якобы ими изобретённым борщом, по мнению которых великороссы питались кислыми огурцами и корой деревьев.

Характерно, что в романе Мельникова-Печёрского еда жителей Заволжья описана очень подробно и в самых живописных и аппетитных красках. К примеру, праздничный стол в честь именин жены главного героя (того самого Чапурина) предполагал уху из стерляди, кулебяку, жаркое из лосятины, разварного осетра, рябчиков в соусе, жареных индюшек, на десерт — сладкий пирог с вареньем.

Но предварительно всех гостей ожидал традиционный русский стол с закусками: на одном стоял обязательный самовар, а на другом «были расставлены заедки, какими по старому обычаю прежде всюду, во всех домах угощали гостей перед сбитнем и взварцем, замененными теперь чаем. Этот обычай еще сохранился по городам в купеческих домах, куда не совсем еще проникли нововводные обычаи, по скитам, у тысячников и вообще сколько-нибудь у зажиточных простолюдинов. Заедки были разложены на тарелках и расставлены по столу.

Тут были разные сласти: конфеты, пастила, разные пряники, орехи грецкие, американские, волошские и миндальные, фисташки, изюм, урюк, винные ягоды, киевское варенье, финики, яблоки свежие и моченые с брусникой, и вместе с тем икра салфеточная прямо из Астрахани, донской балык, провесная шемая, белорыбица, ветчина, грибы в уксусе и, среди серебряных, золоченых чарочек разной величины и рюмок бемского хрусталя, графины с разноцветными водками и непременная бутылка мадеры».

Это угощения пускай и зажиточного, но всё ещё крестьянского дома. Обращает на себя внимание и наличие фарфора и серебряной посуды, и многообразие довольно изысканных напитков: настоек, разнообразных вин и шампанского. Ведь всё это происходит в маленькой деревне буквально с десяток дворов, в далёких Заволжских лесах!

Богатство и изысканность традиционной русской кухни поражает на протяжении всего романа. Так, например, изображён стол для гостей в Красноярском скиту (старообрядческий монастырь), что был расположен в непроходимой лесной глуши на Ветлуге (приток Волги в Нижегородской и соседних областях, известный своими дремучими бескрайними лесами): «В гостинице, в углу большой, не богато, но опрятно убранной горницы, поставлен был стол, и на нем кипел ярко вычищенный самовар.

На другом столе отец гостиник Спиридоний расставлял тарелки с груздями, мелкими рыжиками, волнухами и варенными в уксусе белыми грибами, тут же явились и сотовый мед, и моченая брусника, и клюква с медом, моченые яблоки, пряники, финики, изюм и разные орехи. Среди этих закусок и заедок стояло несколько графинов с настойками и наливками, бутылка рому, другая с мадерой ярославской работы».

Помимо этого, к закускам незаметно добавились икра осетровая, «точно из чёрных перлов сделана», балык, селёдочки копчёные, белорыбица, «осетринки да белужинки малосольные, да севрюжки», затем явились «уха из свежей рыбы, паровая севрюга, осетрина с хреном и кислая капуста с квасом и свежепросольной белужиной». Впрочем, это лишь одна пятая яств, что мы позволили себе процитировать.

Конечно, кто-то скажет, что столь изыскано простые люди не питались. Но и мы в то же время описали стол не московский и не петербургский, более того, не дворянский и даже не купеческий. Это представлена кухня крестьянско-монастырская в весьма далёком глухом и лесном крае России. И пускай не каждый в Заволжье ел осетрину с хреном, но наличие богатейшей и исключительно народной кулинарной традиции многое говорит об уровне жизни и развития населения описываемой эпохи.

Каковы же промежуточные итоги самого беглого знакомства с этнографическим материалом, посвящённым русскому крестьянству, самой древней и исконной его верхневолжской (великорусской) ветви?

Во-первых, обращает на себя внимание развитые промышленность и торговля в русских деревнях. Во-вторых, добротная и крепкая архитектура, очень развитое деревянное зодчество. В-третьих, богатейшая кухня, хорошая одежда и общая зажиточность. Согласимся, что это не тот портрет русского крестьянства, к которому мы привыкли.

А между тем именно он заслуживает особого внимания, ведь из этой среды вышел и русский капитализм, и русские землепроходцы, и большая русская промышленность. Ибо освоение богатств Урала и Сибири брало начало в том числе в этих краях.

Знакомство же с истинной историей простого народа России является хорошей прививкой от всякого рода глупостей и мифологических басен, что по сей день умудряются с полной серьёзностью распространять как либерально настроенные соотечественники, так и их соратники из числа разнообразных врагов и их западных прихвостней.(с)